Аве Мария

День и я, мы оба – по наклонной:
Он – под физикой, а я – под шардоне.
Вместе, но по-светски отстраненно
Доплетаем наше макраме.

В странном парадоксе побережья
Множа мелких сумасшествий нить,
Я готовлю мрежу на бесснежье
С думами «молиться иль любить»?

Мне бы помогла Аве Мария,
Но колени ж помнят и во сне…
В общем, грех, абсурд, асимметрия
В кляксе Роршаха – взывать к святой жене.

Оттого ли я к тебе взываю?
Аве, аве. Всё это пройдет,
Как крылатый дух уносит стаю,
Как тускнеет день, как тает лед.

Вечер Святого Мартина

Сумбурной прелестью пленял простой куплет.
— Споем на бис еще одну вам! — Оу?
Тушило небо театрально свет
Как раз в преддверьи дитячьего шоу.

Зигзагами стучали башмачки
По улицам вечорошной деревни,
И козликами прыгали щенки,
Встречая деток и обычай древний.

Горели окна, факелы, костры,
И кучками фонарики шныряли.
Лукошки были лакомством пестры,
Бесценным, как Ван Гог в оригинале.

Дымили черепица и камыш,
И оттепель рвалась из каждой двери.
Двухлетний в шаль укутанный малыш
Не пел, но рот открыл, по крайней мере.

В просторных остывающих домах
Предсмертно бредили поленья дымом, высью.
Проворной мягкой поступью зима
Входила в душу, в роль и в закулисье.

«Туды ее в качель!» стонал костяк.
(Голландцы печку называют “kachel”,
Туды и зиму, значит, шлют, природы брак).
Сустав в кармане куртки охал, ахал.

Зеркала

Закоулки злого зазеркалья,
Взорванные позднею грозой,
Разлетелись вдребезги моралью,
Всех древнее зол моралью той.

Я, порезы строчками залатав,
Протерев подолом зеркала,
Обратилась к точке невозврата.
Но гроза уже давно ушла.

Дождь проходит мимо, смотрит косо.
Зеркала не говорят со мной.
Остается лишь последний способ:
Гордо повернуться к ним спиной.

Вот и праздную наедине с собою
Этой маленькой победы крах,
Отражаясь тающей свечою
В черных мокрых скользких зеркалах.

Мне говорил один поэт…

Мне говорил один поэт:
«Страданье люто точит перья,
Приукрашая свой портрет
Созвучьем были и поверья».

Когда ж адажьо соль минор
На мне щипком сыграли «музы»,
Я вспомнила тот разговор.
Нам всем открыты эти шлюзы.

Души не расходятся во мненьях…

Души не расходятся во мненьях,
Но… расходятся. Разводит страх мосты.
Заживо в пространства искривленьях
Вкопаны два тела: я и ты.

Нет, как ни трудись постичь творенье,
Шансам, звездам, атомам числа.
Лес оклеил стен останки тенью,
Где когда-то жимолость росла.

И вдыхали то цветенье звезды,
И не жег тщетою их вопрос:
«Навсегда ли?» А кому принес ты
В жертву хрупкий сверток наших грез?

Мы гуляем по колено в зелье.
По руинам башен – пальцев бег
Длинных, что меня виолончелью
Выкроили разом и навек.

Что ж, моя глава пустой легенды
Не совсем уж та, какой ты ждал.
Пусть. Ведь за стеклом в музее стенды
Наших пьес сюжеты, роли, зал.

Пропуск в неоконченном этюде.
То, представь, по плану – свет луны.
С черно-белых фото смотрят люди.
Снились им, представь, цветные сны.

Плеск воды, тишина, ветерок…

Плеск воды, тишина,
Ветерок. Я одна.
Полустерта страна.
Вот сейчас пелена,
Подползя к берегам,
Обратит Амстердам
В млечно-серую муть.
Не шпионя ничуть,
Подлетит стрекоза.
Я закрою глаза –

И с полей прошлых дней,
Невзрыхленных полей,
Полупьяных гостей
Прежней жизни моей
Долетят голоса,
Кольца дыма, леса,
Ночь, костер, сладкий плов,
Звуки струн, суть стихов,
Голубой чей-то взгляд…
Две полжизни назад.

Критик

«Профанистичный романтизм»,
Нарек он так в моих эссе
Намеков мятое плиссе
И кружев мягкий элегизм.

Плейбой

Ветер гнал бесчисленные листья
Дивных форм, размеров и мастей.
Осень беличьей пушистой кистью
Клала колориты всё пестрей.

Танцевали томно и пейзажно,
Красовались в лужах разлитых…
Сталкивал, кружил, катил вальяжно
Ветер своих крошек расписных.

Навещал он брата-океана,
К чьим-то робким взорам волны гнал.
«Дуть я, брат, во веки не устану!»
Задыхаясь, ветер повторял.

Обессилел он, неугомонный,
Старый пруд засыпав шелухой.
Двое лебедей по глади ровной
Плыли в нежном сумраке домой.

Осень листьев щедро отвалила
В те медово-медные деньки,
Статуи, скамейки обрядила
В волн боа багряных огоньки.

И до первых стуж благоволенья,
С чьих-то каблучков счищая хруст,
«Крошки» вспоминали похожденья
Шорохом сухих увядших уст.

Поэтам в юбках

Поэтам в юбках нос утру
Благопристойно:
Я не стояла на ветру
Сюжетом знойным,

Меня никто не клял, не бил
Ремнем с узором,
Пером счастливым не клеймил
В стихах позором.

Плохим девчонкам – свист и лесть
Под яркой сценой.
Хорошим же – большая честь
Морской стать пеной.

У океана с чашкой чая

У океана с чашкой чая. Чайки.
Горяч еще. Давай пейзаж залью.
Поставит кто-нибудь случайно лайки.
А не поставит, так хоть чай попью.

Чаек родной мне никогда не снится.
Всегда со мной, когда хочу тепла.
А синих далей даже сон боится.
Полет шмеля не повторит пчела.

Волну я чашкой зачерпнула: слезы,
Вода и соль. Соблазн и грех на дне.
Интрижки с океаном крутят грозы.
Зачем же катит он волну ко мне?

Я женщина не потому…

Я женщина не потому, что паспорт хромосом
Мне выдал в кассе кто-то равнодушный.
Не потому, что в локоне крутом
Гуляет солнца поцелуй воздушный.
Не потому, что кружева тонки,
А толсты только милые капризы.
Не потому, что перышки шаги,
Улыбки – Моны, а журналы – Лизы.

А потому я женщина, что век…
Да, век тому привиделись мне лица
Моих детей; что, вроде человек,
Но почему-то и вообще-то – птица.
И потому, что полнолунья свет
Сдирает летней ночью одеяло,
И что глухое смуглое «привет»
Заводит всю вселенную сначала.

Когда устанет тень…

«Когда устанет тень за мною волочиться»,
Мне незнакомец молвил за свечой,
«Я буду благодарен ей одной.
В ней, верной, экзистенции крупица.»

«Игрался в жизни в разные я роли,
Да позабыл, кто я-то. Отражен,
Как в зеркалах, в других. Но сам – как сон.
Как призрак, невидимка, фон я, что ли…»

Сидим мы в баре позднем, пустоглазом.
Кокетка-пыль нашла комплиментарный свет.
«Для пыли роли, уж простите, нет!»
Приходится ей слышать раз за разом.

«Вообще-то, милая моя, я пианист.
Но даже там, вот штука ведь какая…
Чужие ноты мне кладет рука чужая
Из года в год, за листом лист.»

Его морщины, трещины на глине,
Сочат лениво дух туманом лет.
В нем чую жизни ароматный след:
Он был на море, с женщиной, в малине…

«Мне кажется, что вас я поняла.
Ведь с вами мы похожи, друг мой, как-то…
Актерам – пьесой я была в различных актах.
И музыкантам песней разною была.»

«Будь моей пьесой» — «Драматургом будь»
И в сторону бумажника движенье.
Вот ты. Вот я. Пускай мы сновиденья.
Пусть даже пыль забудет нас. Не суть.

Твои слова

Их нужно кольцами, их нужно шепотом
Едва-едва.
Но можно хрипом их и можно рокотом,
Твои слова.

Минуя комнату, их нужно с близкого,
Ведь я права?
Их не разбрасывать, их нужно впрыскивать,
Взболтав сперва.

Они и жгут меня, они царапают
Едва-едва.
Но в основном нектаром капают
Твои слова.

Песни

Чтоб струн услышать колебанья
Неделе эдак на шестой,
Всего-то нужно два желанья
И слух, момент, прибор, настрой.
Меня находят мои песни
Как сыщики, фонарь у них!
Не скрыться ни в кафе, ни в Пресне
От слов (почти всегда) простых.
Они меня как за нос водят,
Все правды жизни разложив.
И сердце их полупроводит,
Все грани жадно обнажив.

Сегодня пропоют о вечной,
Мол, настоящей и святой.
А завтра – страсти скоротечной
Предложат сладкий сон пустой.
Что сердце? Пышный фрукт, который
Соблазн велик колоть и мять,
Пуская сок шальных историй,
Любовями его терзать?
А может сердце – куст бескровный,
Причудливый ветвей колтун,
Что катится под сменой ровной
Горячих солнц, холодных лун?

Пустыня – вечна и надёжна.
К ней зависть сердца в том, друзья,
Что стоит стать неосторожным,
Вгрызаясь в чувства почем зря,
Как вдруг замешкается дождик…
Забудет ритм… замедлит… стук…
Вздохнет, весь мокрый, подорожник,
С землею дружно близорук.
Струна натянется обратно.
Сморцандо смерти, пустота.
Лишь песенку неоднократно
Смурлычут новые уста.