Плащ

Свой плащ дарил туман
В прощанье паутине,
Плащ, жемчугом расшитый.
А ветер-водолей
Пролистывал роман
О беглой герцогине,
Намокший и забытый
В тени твоих аллей.

Трюмо

Сквозь пыль переживания и сквозь
Вуаль непонимания глядела
Я на себя в трюмо, пронзая ось
И обнуляя разум, дух и тело.

Снаружи билась бабочка в окно,
Как будто страшно там, а здесь – спасенье:
Иконы, знаешь, свечи и темно,
И души по скамьям в уединеньи.

Вдруг, обернувшись ангельским крылом,
Мне занавеска вкрадчиво махнула,
И колыхнулся мой небожий дом,
И солнце как из рук в лицо плеснуло.

По-прежнему ворочалась душа,
И тело ощущалось паутиной,
Но, как на бал, изящно, неспеша
Сходили строчки лестницею длинной.

И в танце бабочки, и в скрипе чердака,
И в песне ветра, и в преданьях сосен
Звенела уж не иглами тоска,
А смех, широколист и медоносен.

Волшебный лес

Бесшумный поезд мчался по двойной спирали,
И шалых стрелочников свист летел нам вслед.
Глаза в глаза, мы день что век прождали,
Сойдя на линии, где солнца больше нет,

Где измерения с безумьем сочлененны,
И Пан знакомит ночь с искусством тьмы,
Где вымыслы как карты совершенны,
А помыслы как компасы немы.

Там вязнешь в шорохе надежд, опавших мирно,
Пока нога ступает дальше и смелей,
Пока тропа змеится сложно и пустырно,
И затухают голоса людей.

Светился там смородиновой гарью
Глухой огромный неподвижный лес.
Манимые нагретой киноварью,
Внимали приближению чудес.

Луна, укрытая слоистым кашемиром,
Вдыхала аромат живой земли,
Глядела в зарево, клубящее над миром,
Ловила белый шум в ночной дали.

В восторге шарили по гладкой карте пальцы,
И бился компас стрелкою на юг,
Пылающие крошечные жальца
Впивались в нервы шеи, губ и рук.

Мы сражены и благодарны были,
Но ныло, извивалось и росло
То чувство, будто что-то упустили,
Нависшее как темное крыло.

Разминулись

Разминулись на девять часов,
На пятнадцать лет, на язык,
На друзей, на семью, материк,
На тома фотографий и книг
В карнавале событий и снов.

Четыре, девять и тринадцать

«Четыре, девять и тринадцать,
Два пацана и крошка-дочь.
Вот, норовит сейчас взобраться
На папу. Здесь почти что ночь.
Нормально так у нас дела.
И ты с детишками, как вижу?
Где наша мама? Спятила
И сиганула (впрочем, выжив)
С балкона, где сейчас курить
Аж жуть как хочется… Короче,
Потом, едва начав ходить,
Ушла. Момент, че-т надо доче…
Так вот, мне страшно, я ж один.
Но потихоньку научаюсь.
Сюда зашел как в магазин.
Ищу Ее. Ну как… стараюсь.
С моим прицепом – мудрено
Найти хорошую подругу.
Все просят денег, что за дно!
Уже устал ходить по кругу.
Моя – ревнивица что страх
Была. Я – повар, понимаешь,
У нас хорошеньких девах
Всегда полно, ну ты же знаешь.
О чем мечтаю?.. Лишь о том,
Чтобы помог уроком Боже
Мне стать отцом и мужиком
Крутым. Ну и влюбиться тоже.»

Шатен, зеленые глаза.
Мормонье гетто где-то в Юте.
У каждого – своя гроза,
И каждый при своем капуте.
В слезах тех бедных матерей
И в помешательствах же оных
Живут и хроники мужей,
Их слез скупых, терпко-соленых.