Четыре, девять и тринадцать

«Четыре, девять и тринадцать,
Два пацана и крошка-дочь.
Вот, норовит сейчас взобраться
На папу. Здесь почти что ночь.
Нормально так у нас дела.
И ты с детишками, как вижу?
Где наша мама? Спятила
И сиганула (впрочем, выжив)
С балкона, где сейчас курить
Аж жуть как хочется… Короче,
Потом, едва начав ходить,
Ушла. Момент, че-т надо доче…
Так вот, мне страшно, я ж один.
Но потихоньку научаюсь.
Сюда зашел как в магазин.
Ищу Ее. Ну как… стараюсь.
С моим прицепом – мудрено
Найти хорошую подругу.
Все просят денег, что за дно!
Уже устал ходить по кругу.
Моя – ревнивица что страх
Была. Я – повар, понимаешь,
У нас хорошеньких девах
Всегда полно, ну ты же знаешь.
О чем мечтаю?.. Лишь о том,
Чтобы помог уроком Боже
Мне стать отцом и мужиком
Крутым. Ну и влюбиться тоже.»

Шатен, зеленые глаза.
Мормонье гетто где-то в Юте.
У каждого – своя гроза,
И каждый при своем капуте.
В слезах тех бедных матерей
И в помешательствах же оных
Живут и хроники мужей,
Их слез скупых, терпко-соленых.

Уж если не миновать нам Третьей…

… то пусть это будет бомба любовных писем.

Пусть разнесет их белый взрыв целыми,
В зной, в метель, в дождях, в песках.
Пусть покроют собой лица хмурые,
Да отхлещут по щекам напряженным,
Впьются в губы сухие,
Приведут всех в чувство, кто не верит
Ни в любовь, ни в слово,
Кто забыл о милом шорохе письма страниц,
Когда ТАМ – чернил не хватало,
Когда ТУТ – свеча сдавалась раньше срока.
Чтоб ловили их всей площадью, ликуя, ошалело и охапками.
Чтоб друг в дружку, словно первым снегом, целились.
И пусть будут безымянны, без стыда, без подписи,
Для тебя, для меня, для любой голодной души.

Раз уж троицу Он любит, пусть такую
Мировую (Миротворную) пошлет.